Умереть нельзя выжить (окончание)

Вот такой провал во времени! Удивительно, но четыре месяца назад я добровольно отказалась от работы, которая мне по душе. Я три года проработала в 19-м детском доме социальным педагогом в Службе «Родители» и  на себе испытала, что такое, когда говорят, что добрыми делами выложена дорога в ад. Это потому, что добрые дела были по своеволию и гордыне. Результат этих дел – я будто побывала в аду. Вот опять все «я» да «я»! А ведь пострадали мои близкие и та девочка-подросток, которую я взяла в мой дом. Убит ею любимый мною Максютка. Йоркширский терьерчик. Двух лет от роду. А могла быть на его месте и Светланка. Если в сердце нет настоящей любви – то там вырастает ненависть. И она ищет выхода. Ее невозможно удержать внутри. Любовь все вылечивает вокруг себя, а ненависть – убивает. Мне сейчас кажется, что Саша – это зеркало для меня. Мы расстались, но как мы похожи! Как я ее понимаю! Ее никто не любил, и ей ничего не осталось, как только ненавидеть. Мне думалось, что приютив у себя подростка из детского дома, я творю благо. Достаточно вкусно накормить, красиво одеть, дать возможность заниматься любимым видом спорта, наконец выделить отдельную комнату, соблюдать ее личные границы… Нет! Нет! И еще раз – нет! Нужно впустить ее в сердце, дарить ей любовь, душевное тепло! И в огромном количестве! Стать ей подругой, говорить по душам обо всем, что у нее накипело в девичьей душе, гулять вечерами вдвоем, гладить ее по голове, говорить какие-то простые искренние слова. Милая Сашенька, если бы я понимала, что у меня нет этой любви! Вот ведь как получилось! Что свел случай двух тварей, тебя и меня. Мы обе задавали себе одни и те же вопросы: почему я  ненавижу ее? Как она смеет так со мной себя вести!? Я стараюсь, а все равно ей все не так! И я уверена, что одни и те же чувства мы испытали, когда через семь месяцев расстались: это чувства облегчения, освобождения, вины и конечно ненависти.  Я не знаю, как ты, но я, старая кляча, прошу у тебя прощения. В моем сердце нет ненависти к тебе, только чувство вины и боли. Потому, что что-то можно исправить в себе, но не вернуть того маленького любящего существа, которое мы убили. Максютка. Мы лишили себя его любви, очень искренней, безграничной. Вот ведь, действительно, понимаешь это только, когда потеряешь. Всегда бойся потерять! Всегда помни, что то, что ты имеешь, ты можешь потерять. Вот теперь и понятно, что значит иметь смертный страх. Не только помнить всегда, что в любую минуту ты можешь умереть, не попросив прощения, не успев сделать что-то важное, для чего и создал тебя Творец, но часто так и не успеваешь, не только сделать, но даже  понять, зачем  живешь. Один Господь знает, когда призовет тебя к ответу за совершенное и несовершенное. Но помнить еще, что в любую минуту ты можешь потерять самого близкого и любимого человека или выкормленное и прирученное тобою животное. И какой мелочью кажется мне сегодня мое недосыпание от ранних прогулок с Максютой. Его нет. И он никогда уже  не встретит меня у порога, не оближет моего лица, и не описается от радости, что я пришла! Всего лишь от того, что я просто при-шла!!! Каким жалким комочком он свернулся в прихожей на краешке Светиного мешка из-под сменной обуви накануне своей гибели. Как я взяла его на руки, тельце безвольно, как обреченное повисло в моих руках. Я нежно перенесла его на кресло. «Максютка, мы же завтра утром вернемся. Только навестим бабушку. Маленький мой, ну потерпи, пожалуйста. Я не могу тебя взять. Мы со Светой едем на метро, потом в переполненном автобусе. Ты не выдержишь.» Агнец мой! Душа моя! Как животное все предчувствует! Вечером Сашенька его убьет. От злобы, ненависти, от моей нелюбви, от краха своей надежды, от одиночества… Убьет его за любовь, которой ни у нее, ни у меня нет. А у него есть. И квартира вдруг станет пустой, тихой, мертвой… Утром следующего дня я везла тельце Макса в собачий морг. Его глаза были открыты, я гладила его, и шерстка была такой шелковистой, как никогда. Хвостик был поджат. Хвостик, на котором было всегда его настроение, радость жизни! Не уберегла. А может быть, не любила? Если бы любила, то сберегла бы? Мне казалось, что в окаменевшем взгляде было ожидание. Он искал глазами в последние секунды своей коротенькой жизни свою любимую хозяйку. Весь собачий смысл его жизни был во мне. Это мы можем жить для себя. А они живут для нас, до самого смертного часа. Мне было бы легче, если бы он умер на моих руках. Он видел бы мои любящие глаза и слезы любви. Нет это не в кино. Невозможно отмотать ленту назад, и переиграть сцену! Хочу любить его так, чтобы и огорчения, и забота, которые естественны при содержании в квартире собаки, воспринимались как великий дар, как одна из возможностей проявить свою любовь к этому преданному товарищу. Я же чувствую себя предателем перед ним. Предала на смерть. Как тяжело жить с этой болью. А воспоминания, как в кино, словно соль на рану. И ком в горле. Вот он набегался по утренней росе в деревне и привычно умиротворенный уснул у меня под боком. Мокрая шерстка, ледяные лапки, а тельце такое горячее. Грею ему лапы, целую во влажный нос. Он пахнет цветами и чем-то таким притягательным, детским. Вот он маленький прыгает по сугробу, роет что-то мордой. Такой деловитый. Как он стремительно жил! Движение – радость. Лег, свернулся калачиком, смотрит на меня из-под ресниц, во взгляде грусть. Я улыбаюсь, и его хвостик тут же оживает, и глаза уже откликаются радостью. Максютка спешил жить. Наш ритм его не устраивал. Он ворчал и тявкал от возмущения. А как он несколько раз страшно выл во сне. Я его гладила и успокаивала, и он затихал в новом, но уже спокойном, сне. Предчувствовал свою смерть? Я помню ему шептала в эти страшные сны: «Максютка, ну что ты, я же с тобою, я всегда рядом, ничего не случится. Это только сон». Он пару раз был на краю смерти. Один раз его кто-то в деревне отравил. Изо рта шла пена. Слава Богу, я его выходила. День он пролежал никакой. Второй раз – я думала тоже отравление. Сашенька с ним гуляла. Я думала: ну чего он мог такого слизнуть, что из попки кровь шла. Он лежал неподвижный. Только постанывал и смотрел такими глазами, что сердце разрывалось.    Выкарабкался. Он боялся Сашу. Никак не хотел идти с ней гулять, упирался своими лапками. Но какое там: я же его на руки и в руки Сашеньке, гулять. Один Бог свидетель, что она с ним на прогулке делала. Мне бы все бросить, и никому его не доверять!!! Он, наверно, не мог понять, почему я так поступаю: ведь он не хочет с НЕЙ! Опять я предавала его собственными руками на мучения. Господи! Прости меня! Я мерзкая, непробиваемая, слепая, тупая тварь. Перед всеми виновата. Я живу в аду. Уповаю только на милосердие Господа. Живу и помню.

Животных особенно, безумно жалко. Они не виноваты, они чисты как ангелы.

Вот видишь, Саша, как мало я сказала о тебе. Это на первый взгляд. Ведь все, что о Максютке, это и о тебе. Ты тоже кого-то в своей жизни любила так, что готова была умереть за него. Целовала, обнимала, ждала у порога. Родители, никто вас никогда не будет любить так безгранично сильно, как ваши дети! Есть ли преданнее существа?! Вы пьете, а они вас любят, вы их бьете, а они вас любят, вы их бросаете, как надоевшую куклу, а они вас любят и ждут. Вы им снитесь – и даже этой капельки им бывает достаточно, чтобы немножко как бы жить. А если вас вообще нет!!! - Они умирают. Или начинают крушить все вокруг, потому что мир для них уже рухнул.

Дети – это ангелы, которых сам Господь завещал любить и не обижать.

Вот и думай: умереть нельзя жить, - где тут поставить запятую мне и Саше?

(Продолжение следует)